Измена Галармии.

П.П.Ткалун."Летопись революции", 1924, № 3, с. 71-76.В самом начале 1920 года на сторону Советской власти перешла Галицкая армия. До этого времени она воевала против нас, сначала в союзе с петлюровцами, а позднее, к моменту перехода на нашу сторону — в рядах Деникинской армии. В состав ее входило три пехотных бригады и несколько кавалерийских полков. Комиссаром одной из пехотных бригад, именно второй, я и был назначен тов. Затонским, приблизительно, за месяц до перехода всей Галицкой армии, а в том числе и 2-й бригады, на сторону поляков. Тотчас по прибытии на мой пост я начал знакомиться с положением дел в бригаде, чтобы составить себе понятие о ее политической физиономии и настроении. Впечатление получилось самое безотрадное. Несмотря на то, что переход на сторону Красной армии стал уже совершившимся фактом, головные уборы всей бригады продолжал украшать так называемый "Петлюровский трезуб".Командный состав остался прежним: все те же старшины, которые сделали Галицкую армию орудием в руках Петлюры, все те же вожди, которые пригибали вниз покорные головы галичан, чтобы надеть на их шеи деникинское ярмо. Политический состав в бригаде совершенно отсутствовал, если не считать нескольких новоиспеченных галицких коммунистов.Обращало на себя внимание отсутствие коммунистической и советской литературы. Не было и тени каких-либо мероприятий, которые могли бы способствовать развитию в солдатской массе самосознания. Вместо литературы и политической пропаганды к услугам солдат-галичан был полный штат ксендзов. В материальном отношении положение бригады было нисколько не лучше. Солдатская масса (галицькі жовніри) была до крайности измучена, с одной стороны, изменчивой и непостоянной политикой своих вождей - офицеров, с другой стороны, — эпидемией сыпного тифа, свирепствовавшего во всей галицкой армии. Запасов продовольствия совершенно не было, обмундирование людей пришло в полную негодность. Только оружие было вполне исправно и имелось в достаточном количестве.Вот, в общих чертах, картина состояния второй Галбригады в тот момент, когда я был назначен комиссаром ее.Первой моей заботой по вступлении в должность было проведение целого ряда мероприятий, которые должны были придать бригаде характер красноармейской части, в истинном смысле этого слова, и стереть с нее следы петлюровского влияния. Были сняты "трезубы", почти все ксендзы удалены из бригады, и частично был изъят командный состав, который уже при первом ознакомлении заметно бил в глаза своей ярко выраженной петлюровской окраской. Не успел я еще ориентироваться в новой обстановке, как последовал приказ о переходе Галбригады в новый район (Литинский) для занятия позиций для предстоящей борьбы с поляками. Переход из района Ольгополя в район Литина был произведен в срок и не ознаменовался никакими особыми происшествиями, если не считать случая, имевшего место в Жмеринке. Дело в следующем. В ночь, когда штабриг расположился по квартирам на ночлег, из одного полка, расположенного на дневной отдых в селе в нескольких верстах от Жмеринки, явилась группа галстаршин, чтобы, как я об этом узнал после, арестовать меня.Но почему-то прежде, чем осуществить свое намерение, старшины решили посоветоваться с комбригом Головинским, который отклонил их намерение путем убеждения. Я, еще не зная о происшедшем, невольно обратил внимание на лицо Головинского, которое носило на себе ясные следы дурно проведенной ночи.Когда я осведомился о причине его нездорового вида, он сначала замялся, а потом подробно рассказал мне о случившемся. Видно было, что он сделал над собою усилие и, если и рассказал мне о ночном происшествии, то это не было приливом откровенности, а результатом рассуждения и быстрой оценки фактов. Он, вероятно, соображал, что утаить от меня правду вряд ли возможно, так как группа старшин, намеревавшаяся арестовать меня, побывала у моей квартирной хозяйки, которая могла бы рассказать мне про их приход. Должен сказать, что обстоятельство это меня нисколько не удивило и не могло удивить, так как подобной выходки можно было ожидать в любой момент, хотя попытка арестовать меня была первым активным шагом против меня, но уже и раньше чувствовалось, что атмосфера в Галбригаде нездоровая и даже угрожающая.Я ограничился соответствующим донесением о происшедшем кому следует, и, давши распоряжение об аресте названной группы офицеров, продолжал на следующий день путь, исполняя данный мне командованием боевой приказ.В районе Литина в это время оперировала банда Шепеля. Необходимо было сейчас же приступить к ее ликвидации и в то же время занять частями бригады определенные боевые позиции. Но Шепеля поймать не удалось.На фронте было затишье; лишь изредка ружейная, пулеметная и артиллерийская перестрелка. Справа от Галбригады позиции были заняты частями 44-й дивизии и слева 45-й. Наши соседние части были крайне малочисленны. Я нарочно остановился на этом, так как такая малочисленность соседних частей в первый же день привела галичан в крайне гнетущее состояние и послужила одной из главных п

Измена Галармии.
П.П.Ткалун."Летопись революции", 1924, № 3, с. 71-76.В самом начале 1920 года на сторону Советской власти перешла Галицкая армия. До этого времени она воевала против нас, сначала в союзе с петлюровцами, а позднее, к моменту перехода на нашу сторону — в рядах Деникинской армии. В состав ее входило три пехотных бригады и несколько кавалерийских полков. Комиссаром одной из пехотных бригад, именно второй, я и был назначен тов. Затонским, приблизительно, за месяц до перехода всей Галицкой армии, а в том числе и 2-й бригады, на сторону поляков. Тотчас по прибытии на мой пост я начал знакомиться с положением дел в бригаде, чтобы составить себе понятие о ее политической физиономии и настроении. Впечатление получилось самое безотрадное. Несмотря на то, что переход на сторону Красной армии стал уже совершившимся фактом, головные уборы всей бригады продолжал украшать так называемый "Петлюровский трезуб".Командный состав остался прежним: все те же старшины, которые сделали Галицкую армию орудием в руках Петлюры, все те же вожди, которые пригибали вниз покорные головы галичан, чтобы надеть на их шеи деникинское ярмо. Политический состав в бригаде совершенно отсутствовал, если не считать нескольких новоиспеченных галицких коммунистов.Обращало на себя внимание отсутствие коммунистической и советской литературы. Не было и тени каких-либо мероприятий, которые могли бы способствовать развитию в солдатской массе самосознания. Вместо литературы и политической пропаганды к услугам солдат-галичан был полный штат ксендзов. В материальном отношении положение бригады было нисколько не лучше. Солдатская масса (галицькі жовніри) была до крайности измучена, с одной стороны, изменчивой и непостоянной политикой своих вождей - офицеров, с другой стороны, — эпидемией сыпного тифа, свирепствовавшего во всей галицкой армии. Запасов продовольствия совершенно не было, обмундирование людей пришло в полную негодность. Только оружие было вполне исправно и имелось в достаточном количестве.Вот, в общих чертах, картина состояния второй Галбригады в тот момент, когда я был назначен комиссаром ее.Первой моей заботой по вступлении в должность было проведение целого ряда мероприятий, которые должны были придать бригаде характер красноармейской части, в истинном смысле этого слова, и стереть с нее следы петлюровского влияния. Были сняты "трезубы", почти все ксендзы удалены из бригады, и частично был изъят командный состав, который уже при первом ознакомлении заметно бил в глаза своей ярко выраженной петлюровской окраской. Не успел я еще ориентироваться в новой обстановке, как последовал приказ о переходе Галбригады в новый район (Литинский) для занятия позиций для предстоящей борьбы с поляками. Переход из района Ольгополя в район Литина был произведен в срок и не ознаменовался никакими особыми происшествиями, если не считать случая, имевшего место в Жмеринке. Дело в следующем. В ночь, когда штабриг расположился по квартирам на ночлег, из одного полка, расположенного на дневной отдых в селе в нескольких верстах от Жмеринки, явилась группа галстаршин, чтобы, как я об этом узнал после, арестовать меня.Но почему-то прежде, чем осуществить свое намерение, старшины решили посоветоваться с комбригом Головинским, который отклонил их намерение путем убеждения. Я, еще не зная о происшедшем, невольно обратил внимание на лицо Головинского, которое носило на себе ясные следы дурно проведенной ночи.Когда я осведомился о причине его нездорового вида, он сначала замялся, а потом подробно рассказал мне о случившемся. Видно было, что он сделал над собою усилие и, если и рассказал мне о ночном происшествии, то это не было приливом откровенности, а результатом рассуждения и быстрой оценки фактов. Он, вероятно, соображал, что утаить от меня правду вряд ли возможно, так как группа старшин, намеревавшаяся арестовать меня, побывала у моей квартирной хозяйки, которая могла бы рассказать мне про их приход. Должен сказать, что обстоятельство это меня нисколько не удивило и не могло удивить, так как подобной выходки можно было ожидать в любой момент, хотя попытка арестовать меня была первым активным шагом против меня, но уже и раньше чувствовалось, что атмосфера в Галбригаде нездоровая и даже угрожающая.Я ограничился соответствующим донесением о происшедшем кому следует, и, давши распоряжение об аресте названной группы офицеров, продолжал на следующий день путь, исполняя данный мне командованием боевой приказ.В районе Литина в это время оперировала банда Шепеля. Необходимо было сейчас же приступить к ее ликвидации и в то же время занять частями бригады определенные боевые позиции. Но Шепеля поймать не удалось.На фронте было затишье; лишь изредка ружейная, пулеметная и артиллерийская перестрелка. Справа от Галбригады позиции были заняты частями 44-й дивизии и слева 45-й. Наши соседние части были крайне малочисленны. Я нарочно остановился на этом, так как такая малочисленность соседних частей в первый же день привела галичан в крайне гнетущее состояние и послужила одной из главных причин дальнейших событий.Галичане думали: "нет сорокатысячных частей справа и слева, стало-быть, дело плохо: до Галиции не доберемся". Они видели, с одной стороны, как малочислены наши части и, с другой стороны — как ежедневно увеличиваются силы противника, подводившего свежие тыловые резервы.Таким образом, на пути к осуществлению боевой задачи стояли два препятствия чисто объективного характера: явный перевес сил на стороне противника и Шепель в тылу, сразу же принявший все меры к установлению связи с Галбригадой и насаждению в ней своих ячеек. Третье, и едва ли не самое главное, препятствие было заложено в характере и настроении масс бригады. "Галицькі жовніри" в массе были существа, в которых классовая сознательность спит еще непробудным сном, убаюканная теологическими сказками ксендзов и националистическими настроениями. Основная трудность положения заключалась в том обстоятельстве, что приходилось одновременно вести и революционную работу в армии и в то же время пользоваться ею, как реальной боевой силой. Противоречия усугублялись отсутствием командного и политического состава, именно такого состава, который не за страх, а за совесть был бы предан интересам Советской власти и в то же время пользовался доверием в среде солдатских масс. Если бы это условие было в наличии, боеспособность бригады стояла бы на должной высоте, и борьба с противником шла бы успешно. В таких условиях вторая Галицкая бригада была подвергнута первоначальной политической обработке. Здесь в полной мере сказалось отсутствие достаточного количества политработников и литературы. Я с тревогой следил за пробуждением воли и мысли у солдат и заметил, что они, не проникнув в сущность преподанного им политического учения, стали еще с большим недоверием относиться к своим командирам, в особенности, к тем, которые обнаружили перед ними свою непостоянную политику, водя их от Петлюры к Деникину, от Деникина к Советской власти.Появились случаи неисполнения приказов, которые скоро участились и, в конце концов, вся масса, как конь, почувствовавший свободу, неудержимо понеслась по пути разложения. Этот дух дезорганизации проник и в среду командного состава. Командиры бригады, сознавая ответственность, которая легла на них по ведению боя с противником, и в то же время, видя недоверие к себе со стороны подчиненных, заволновались, заметались и потеряли способность к разумной инициативе. Я чувствовал, что скоро наступит момент, когда происходящее здесь брожение выльется в какой-нибудь акт. И такой момент не заставил себя долго ждать. В ночь на 23 апреля [1920 года] произошел переворот.Квартира моя со всех сторон была оцеплена бывшими галицкими жандармами, я именем Украинской Народной Республики был арестован и доставлен в штаб бригады к комбригу, тому самому Головинскому, о котором я уже упоминал. Он заявил мне: "товариш комісіар, з вами ніхто нічого робити не буде: Ви нам потрібні для того, щоб обміняти вас на тих старшин, які находяться у Київі при полевому штабі Чуга".Я был посажен в Литинскую тюрьму. В первое время отношение ко мне галичан было настолько мягким и предупредительным, но почти не давало мне чувствовать мое положение пленника. Кормили отлично. Пищу мне приносил ординарец комбрига. Он явно сочувственно относился ко мне, и от него я узнал кое-какие подробности происшедшего переворота.Правда, исчерпывающих и точных сведений он дать мне не мог, так как рассказал лишь то, что наблюдал сам лично и что слышал от других. По его словам, в эту злополучную ночь комбригом или комкавполка был получен от Петлюры приказ, согласно которого все галицкие части должны были объединиться в одно мощное целое, прорвать в определенном месте польский фронт и явиться в Галицию на помощь своим братьям, сестрам и отцам, восставшим против ига поляков. Из этого приказа видно, как хитро Петлюра сумел воспользоваться психологией галицкой армии; он заставил зазвучать те струны, на которые наверняка ждал отклика. Он отлично учел силы того желания, которое уже давно лелеяли галичане как можно скорее попасть на свою родину, и, с другой стороны — их ненависть к полякам. На четвертый день моего пребывания в тюрьме, отношение ко мне резко изменилось: вместо прежних трех блюд, приносимых ординарцем, единственной моей пищей стала кукурузная каша, которую мне приносили в плевательнице.Оказалось, что в Литин вступил Шепель со своей бандой, предвидя благожелательный прием. Результаты хозяйничанья Шепеля обнаружились очень скоро. Однажды вечером я услышал, как били сидевшего в соседней со мной камере председателя Литинской чрезвычайной комиссии (в этом деле принимал личное участие сам начальник штаба Шепеля — Барский).Я ожидал того же, но до меня очередь почему-то не дошла. В эту же ночь председатель Ч.К. был выведен бандитами из камеры и расстрелян (ночь была тихая, и ясно были слышны звуки выстрелов, сразивших его). В это время комбрига в Литине не было; он со штабом выехал в село Микулинце, находящееся в 6-ти верстах от Литина.Я также был выведен из камеры и ожидал участи председателя Ч.К., но оказалось, что меня вывели не бандиты, а двое галицких старшин, которым, как выяснилось позже, было приказано комбригом во что бы то ни стало освободить меня из тюрьмы и доставить на место стоянки штабрига, т. - е. в село Микулинце. В Микулинцах меня посадили в сельскую тюрьму; но сидеть мне там пришлось недолго. По расстроенным и нервным лицам галичан видно было, что у них происходит что-то неладное. Вечером, накануне рокового дня, вблизи слышна была артиллерийская перестрелка. Мне сказали, что это галичане идут в наступление, желая перебраться в район Жмеринки. Но, очевидно, это не дало желаемых результатов. Утром к окну тюрьмы подбежал один солдат - галичанин и с плачем обратился ко мне: "тов. комиссар, ваша правда: поляки окружили нас и обезброють" (обезоружат). В моей памяти запечатлелись лицо и фигура этого плачущего солдата. В этой фигуре отразилось настроение всей массы галичан, которые цеплялись за всякую возможность увидеть поскорее свою родину, которые метались из стороны в сторону и повсюду встречали неудачи.Не успел солдат отойти от окна, как к тюрьме подошли 6 польских жандармов и обратились к часовому с грозным криком: "хто туте?". Часовой - галичанин был так пропитан ненавистью к полякам, что, определенно зная, кто я, уклонился от ответа. Не сказал он и тогда, когда его ударили прикладом по голове. Он заявлял все время: "Я виконую наказ: мене поставили, і я мушу [должен] стояти, а хто тут сидить, це мені невідомо, як хочете знати, питайте моє начальство".Поляки, видя, что, даже при помощи такого решительного средства, как ружейный приклад, не могут ничего добиться от часового, выволокли меня из тюрьмы и, не прибегая ни к каким расспросам, ...принялись шомполовать меня. Били долго и жестоко, пока я не потерял сознания.Когда я пришел в себя, то увидел, что вокруг меня стояли все те же поляки и разговаривали. Темой их беседы служило то, что они напрасно трудились бить меня... Я слушал их и ожидал дальнейшего.Вдруг неожиданно в селе поднялась страшная паника: обозы Галбригады быстро начали удирать, люди, как сумасшедшие, бежали с криком: "більшовики, кіннота!". Это была какая-то необыкновенная паника, такой растерянности я еще никогда не видал.Не успел я повернуть голову на своей мучительно болевшей шее, как моих жандармов не стало. Когда я увидел, что остался один, решил воспользоваться моментом' и тоже пустился бежать, но, конечно, не в ту сторону, куда мчалось это объятое паникой и обезумевшее человеческое стадо, а в совершенно противоположную сторону, откуда должна была появиться Красная конница, которая дала мне возможность вырваться из когтей польских жандармов.[Пётр Пахомович Ткалун (1894-1938) с 1930 по 1935 год был военным комендантом Москвы. В 1936-1937 годах комдив Ткалун руководил комендатурой Кремля.]